А.В. Сперанский
Церковь и власть в годы Великой Отечественной войны: возрождение религиозных традиций

      История российского государства неразрывно связана с деятельностью Русской Православной Церкви. На протяжении многих столетий православная религия активно влияла на самосознание русского народа, способствовала формированию его духовности, развивала в нем чувства гражданственности и патриотизма. В годину тяжелых испытаний православное духовенство всегда было со своим народом, разделяя тяготы и беды, укрепляя моральные силы и веру. Патриотическая преемственность прослеживается от славных деяний Сергия Радонежского до наших дней. Православная Церковь была идейным вдохновителем национально-освободительной борьбы русского народа против татаро-монгольского ига, поднимала патриотические силы страны на изгнание польских и шведских интервентов в "смутные времена", внесла заметный вклад в разгром армии Наполеона в Отечественной войне 1812 г. В период Крымской войны 1853-1856 гг. русское православие в лице сестер Крестовоздвиженской общины способствовало зарождению движения милосердия, в годы первой мировой войны осуществляло совместную благотворительную деятельность с Российским обществом Красного Креста.
       Великая Отечественная война стала новым этапом в истории взаимоотношений российского государства и православия. В первый же день войны Местоблюститель Патриаршего Престола митрополит Сергий (Страгородский) обратился ко всем верующим с "Посланием пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви", в котором призвал народ к объединению в борьбе с ненавистными захватчиками и выразил уверенность в окончательной победе. "Православная наша Церковь, говорилось в "Послании", всегда разделяла судьбу народа... Не оставит она народа своего и теперь... Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу" [1].
       Патриотическая позиция церковного руководства нашла полную поддержку во всех православных епархиях, благочинных округах и приходах страны. В храмах повсеместно служились молебны о даровании победы. Ежедневно за богослужением возносилась молитва "О еже подати силу неослабну, непреобориму и победительну, крепость же и мужество с храбростью воинству нашему на сокрушение врагов и супостат наших и всех хитрообразных их наветов..." Среди верующих проводился сбор средств на нужды обороны. Взносы в фонд обороны православных общин к концу 1944 г. составили более 200 млн руб., а к окончанию военных действий достигли 300 млн руб. [2]. Кроме денег, верующие собирали теплые вещи для солдат: валенки, рукавицы, носки, ватники и тому подобное.
       Несмотря на патриотическую позицию, занятую Русской Православной Церковью, большевистское государство в первый период войны практически не изменило своего отношения к ней. Прекратилась лишь воинствующая антирелигиозная пропаганда, но преследования, выражавшиеся в закрытии культовых учреждений, государственной дискриминации духовенства и верующих, остались. Однако грозная опасность, нависшая над самим существованием нашего государства, необходимость всенародного единения для победы, побудили Советское правительство к изменению религиозной политики. Сталинскому режиму стало предельно ясно, что для того, чтобы выстоять в смертельной схватке с грозным врагом, необходимо мобилизовать все внутренние патриотические и антифашистские силы. Православная Церковь должна была привлекаться к этой борьбе, хотя бы потому, что по данным предвоенной переписи почти 50 % взрослого населения страны (41,6 млн чел.) несмотря на все гонения против религии продолжали считать себя православными [3].
       Принципиальные изменения в церковно-государственных отношениях произошли в феврале 1943 г., когда Сталин в ответ на просьбу митрополита Сергия (Страгородского) разрешил Церкви открыть счет в государственном банке для сбора пожертвований в фонд обороны. Это решение практически вернуло Русской Православной Церкви статус юридического лица, отнятый у нее еще декретом "Об отделении церкви от государства и школы от церкви". Окончательный же поворот государства лицом к религии произошел после знаменитой встречи Местоблюстителя Патриаршего Престола, Митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) и Председателя Государственного Комитета обороны, Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами СССР И. В. Сталина 4 сентября 1943 г. в Кремле. Уже через 4 дня после беседы в Кремле - 8 сентября 1943 г. состоялся Архиерейский Собор. При участии 19 архиереев, многие из которых были доставлены в Москву прямо из лагерей и ссылок, Местоблюститель Патриаршего Престола Сергий (Страгородский) был единодушно выбран Патриархом Русской Православной Церкви. Собор избрал также Священный Синод и вынес постановление, осуждающее коллаборационистов [4]. 19 сентября 1943 г. в кафедральном Богоявленском соборе состоялась интронизация Патриарха. После избрания Патриарха процесс нормализации взаимоотношений между Православной Церковью и Советским правительством получил новый импульс. 14 сентября 1943 г. И. Сталин подписал постановление "Об организации Совета по делам Русской Православной Церкви". Председателем вновь созданного государственного органа был утвержден полковник НКГБ Георгий Григорьевич Карпов [5].
       Создавая Совет, сталинское руководство пыталось декларировать, что он ни в коей мере не будет выполнять руководящих и контролирующих функций по отношению к Русской Православной Церкви. Однако на практике это не соответствовало действительности. Патриарх и Священный Синод фактически не имели возможности самостоятельного решения ни одного крупного вопроса. Созыв Соборов, определение управленческой структуры Церкви, утверждение правящих архиереев, назначение епархиальных епископов, направление в приходы священников, открытие храмов, духовных учебных заведений и многие другие вопросы должны были обязательно согласовываться с Советом и утверждаться Правительством [6].
       Однако контроль над духовенством, осуществляемый при помощи Совета, на наш взгляд, нельзя рассматривать только с отрицательной стороны. Нередко государственное регулирование религиозной сферы давало позитивный эффект. Тот же Совет защищал верующих и священнослужителей от незаконных действий местных властей, выступал с инициативами перед Правительством о расширении прав Церкви, предоставлении ей тех или иных льгот. С участием Совета были подготовлены и приняты многие правительственные документы, оказавшие положительное влияние на процесс укрепления позиций Русской Православной Церкви в обществе и нормализации государственно-церковных отношений.
       Огромное значение в церковной жизни приобрело подготовленное Советом по делам Русской Православной Церкви и утвержденное Правительством 28 ноября 1943 г. постановление "О порядке открытия церквей". Документ устанавливал достаточно сложную процедуру, в результате соблюдения которой впервые после антирелигиозной кампании конца 1920-30-х гг. у верующих появилась возможность восстановить деятельность некогда закрытого культового учреждения [7].
       Отметим, что все шаги, направленные государством в этот период навстречу Церкви, не носили случайного характера, а являлись одобрением той патриотической позиции, которую она заняла в сложных условиях военного времени. Все мероприятия, осуществленные властью в суровые для страны годы в целях укрепления цивилизованных контактов с Русской Православной Церковью, являлись выражением позитивных изменений в ее религиозной политике [8]. Амнистия многих церковных деятелей, репрессированных в 1930-е гг., открытие культовых учреждений и духовных учебных заведений, разрешение издательской деятельности позволили к концу Великой Отечественной войны значительно улучшить положение Православия в нашей стране, что наглядно иллюстрируют приводимые ниже статистические данные:

Количественные показатели развития Русской Православной Церкви за 1941-1945 гг. [9]

      Анализ приведенных в таблице цифр показывает, что новая религиозная политика большевистского государства дала возможность Русской Православной Церкви за годы войны обеспечить почти 100%-ный рост практически по всем основным показателям своего развития.
       Невысокий по сравнению с другими показателями процент количественного роста священнослужителей среднего и низшего звена, на наш взгляд, объясняется значительными потерями в их составе, вызванными довоенными репрессиями. Быстро восстановить утрату не представлялось возможным из-за недостаточного количества духовных учебных заведений, начавших свою деятельность только со второй половины Великой Отечественной войны, и довольно длительного срока обучения в них. Отметим также, что в сравнении с дореволюционным периодом количество православных храмов и священнослужителей к концу войны не выглядит столь внушительно и составляет соответственно лишь 13 и 14% от уровня 1916 г. [10]. Это еще раз подтверждает то, что большевики даже в рамках "нового курса" не отказывались от целенаправленной политики по "сдерживанию религиозных чувств".
       Процесс возрождения религиозной активности среди населения в годы войны имел место во всех регионах страны, в том числе и на Урале. Для контроля за его развитием государственные органы управления энергично использовали институт уполномоченных по религиозным вопросам. Он создавался параллельно с Советом по делам Русской Православной Церкви и должен был своевременно и точно реализовать его директивы на местах. Согласно Положению о Совете, утвержденному 7 октября 1943 г., в каждой союзной, автономной республике, крае или области при высшем исполнительном органе власти (Совете народных комиссаров, исполнительном комитете областного или краевого Совета депутатов трудящихся) вводилась должность уполномоченного по делам Русской Православной Церкви [11]. Подчиняясь напрямую руководству Совета, уполномоченный при согласовании с местной администрацией обязывался осуществлять наблюдение за религиозной обстановкой на вверенной ему территории. Практически все действия уполномоченного определялись специальной инструкцией, утвержденной Советом 5 февраля 1944 г. Уполномоченный, в соответствии с ней, в своей работе должен был исходить из основополагающих правительственных законодательных актов, направленных на государственное регулирование церковных отношений в стране: декрета СНК РСФСР "Об отделении церкви от государства и школы от церкви" (от 23 января 1918 г.); постановления ВЦИК и СНК СССР "О религиозных объединениях" (от 8 апреля 1929 г.); положения "О Совете по делам Русской Православной Церкви", утвержденного СНК СССР 7 октября 1943 г.; постановления СНК СССР "О порядке открытия церквей" (от 28 ноября 1943 г.). Инструкция ограничивала деятельность уполномоченного решением вопросов, связанных только с жизнью Русской Православной Церкви. Проблемы других религиозных конфессий не должны были входить в его компетенцию.
       Круг обязанностей уполномоченного сводился к следующему: установление контроля за своевременным принятием к исполнению всеми местными органами власти законов и постановлений Правительства, относящихся к жизнедеятельности Русской Православной Церкви; осуществление учета всех действующих и закрытых культовых учреждений и определение возможности их использования по назначению; рассмотрение заявлений-ходатайств верующих об открытии церквей, молитвенных домов и выработка предварительного заключения для решения этих вопросов со стороны органов власти; представление в Совет по делам Русской Православной Церкви, в высшие исполнительные органы власти республики, края, области необходимой информации (поквартальных отчетов, статистических сводок) о состоянии религиозных дел на подконтрольном ему участке [12].
       Как правило, подбор и расстановка кадров уполномоченных осуществлялись местными органами советской власти. На эту должность решениями республиканских правительств, краевых, областных исполкомов, назначались люди, имевшие солидный стаж работы в партийных структурах, общественных организациях, исполнительных комитетах или органах внутренних дел. Назначение и снятие уполномоченного обязательно происходило при согласовании с руководством Совета по делам Русской Православной Церкви. Уполномоченные для ведения текущих дел могли иметь в своем распоряжении небольшой аппарат сотрудников с гарантированной заработной платой, что определялось специальным постановлением СНК СССР "О штатах и должностных окладах работников аппарата уполномоченных Совета по делам Русской Православной Церкви при СНК союзных, автономных республик, краевых и областных исполнительных комитетов", утвержденным 18 декабря 1943 г. [13].
       Количество штатных единиц зависело от размера территории, численности населения, уровня его религиозности, числа действующих и недействующих церквей, наличия или отсутствия в данном регионе православной епархии и тому подобного. Как правило, уполномоченный имел зарплату около 1000 руб., а штат сотрудников его аппарата не превышал двух человек, оклады которых колебались от 250 до 300 руб. В частности, на Урале самый большой штат уполномоченного был в Молотовской области. Он насчитывал три человека: уполномоченный Совета, секретарь и машинистка. Во всех других областях и автономных республиках уральского региона (Свердловской, Челябинской, Чкаловской, Курганской областях, Башкирии и Удмуртии) должности секретаря и машинистки были совмещены, и таким образом штат уполномоченного не превышал двух единиц [14].
       Назначение уполномоченных по делам Русской Православной Церкви и формирование их административного аппарата во всех регионах страны было осуществлено в январе - феврале 1944 г. В эти же сроки решился кадровый вопрос в сфере контроля за развитием церковной деятельности в областях и автономных республиках Урала. Местные органы государственной власти остановили свой выбор на надежных функционерах, имевших организационные способности и опыт работы в управленческих структурах. Уполномоченным по делам Русской Православной Церкви в Молотовской области стал Л.Смирнов, в Свердловской - Б.Смирнов, в Курганской - В.Виноградов, в Челябинской - П.Ефимов, в Чкаловской - С.Тептярев, в Удмуртии - М.Родин, В Башкирии - В.Козлов [15]. Большинство из них сохранили свои должности до самого окончания Великой Отечественной войны, добросовестно выполняя служебный долг. Некоторые даже успешно совмещали свою службу с другими ответственными постами. Так, уполномоченный по Молотовской области Л.Смирнов, наряду с основными функциями, исполнял обязанности заведующего секретным отделом облисполкома, являлся секретарем партийной организации этого исполнительного органа. Исключением из правил была лишь деятельность уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви С.Тептярева в Чкаловской области. Замеченный в принятии подношений от священнослужителей и религиозных организаций, этот "горе-организатор церковного дела" решением областного исполнительного комитета депутатов трудящихся, был отстранен от должности [16].
       Подобные случаи были крайне редки в годы войны, так как деятельность уполномоченных жестко контролировалась не только местными органами власти, но и инструкторами Совета по делам Русской Православной Церкви, постоянно совершавшими инструкторские поездки в различные регионы страны. На Урале неоднократно бывал член Совета Г.Уткин, осуществляя проверку практической работы уполномоченных, деятельности церковных советов и ревизионных комиссий, проводя конкретные инструктажи на местах. Приезды инспекторов из Москвы носили не только контролирующий характер, но и должны были способствовать оказанию действенной помощи в организации работы с духовенством и верующими на местах.
       Этой же цели служила созданная в годы войны кустовая система обучения уполномоченных по делам Русской Православной Церкви. Ее основой были региональные совещания, на которых определялись конкретные цели работы, происходил обмен опытом, разъяснились задачи государственной политики по отношению к религии. Совещания проводились по кустовой системе. Были организованы пять кустов по принципу территориального деления. Уполномоченные по Чкаловской области и Башкирии обязаны были участвовать в совещаниях четвертого куста, работавшего в Куйбышеве, а уполномоченные по Свердловской, Молотовской, Курганской, Челябинской областям и Удмуртии должны были повышать квалификацию в Свердловске. Первое совещание, в котором приняли участие уполномоченные всех регионов страны, состоялось в Москве 1 апреля 1944 г. В ходе его работы был заслушан доклад Г.Карпова "Русская Православная Церковь в Великой Отечественной войне и задачи Совета по делам Русской Православной Церкви", обсуждены информации с мест, определены планы по реализации государственной религиозной политики [17].
       Вторая половина Великой Отечественной войны стала периодом значительного усиления религиозной активности в уральском регионе. Это объяснялось в первую очередь изменением религиозной политики государства, признавшего Церковь как социальный институт, оказывающий заметное влияние на патриотическое воспитание населения, и давшего православию возможность легального существования. Однако немаловажную роль в широком распространении религиозных настроений сыграли и сохранившиеся в душах большого количества граждан христианско-православные традиции, веками утверждавшиеся в народном сознании. Загнанные репрессиями 1920-30-х гг., казалось, в безвыходный тупик, они начали быстрое возрождение, как только изменилась политическая ситуация в стране и обозначились благоприятствующие условия. Нельзя также не отметить, что укреплению Церкви в значительной мере способствовало тяжелейшее положение, в котором оказалось население страны в результате войны. Гибель на фронте родных и близких, колоссальные материально-бытовые трудности порождали социальные осложнения в обществе и подталкивали значительную часть населения к поиску решения злободневных духовных проблем в сфере религии.
       Период 1943-1945 гг. явился для уральского региона, пожалуй, наиболее активным в плане восстановления духовенством ранее утерянных позиций. В эти годы возобновляется деятельность православных епархий, происходит процесс открытия культовых учреждений, воссоздания приходов, церковных общин, упрочивается их общественный статус и экономический базис. К марту 1944 г. под эгидой Московской Патриархии с согласия Правительства и Совета по делам Русской Православной Церкви на Урале вновь начинается официальное функционирование четырех епархий, границы которых практически совпадали с гражданским административно-территориальным делением региона. В Молотовской области стала действовать Молотовская епархия, куда на пост Епархиального Архиерея, при согласовании с Советом по делам Русской Православной Церкви, был назначен епископ Александр (Толстопятов) с присвоением ему титула Молотовский и Соликамский. Свердловская епархия первоначально охватила две уральские области - Свердловскую и Челябинскую. Архиерейскую кафедру здесь возглавил епископ Варлаам (Пикалов), получивший титул Свердловский, по городу, где находилась его резиденция и кафедральный собор. Была восстановлена деятельность Удмуртской епархии во главе с архиепископом Сарапульским Иоанном (Братолюбовым), продолжила работу Башкирская епархия, руководимая архиепископом Уфимским Стефаном (Проценко). Только после войны официально была зарегистрирована Чкаловская епархия, хотя ее руководитель-епископ Чкаловский и Бузулукский Мануил (Лемешевский) именно в военные годы проделал огромную работу по возобновлению религиозной пропаганды в Чкаловской области, способствовал возрождению культовых учреждений, полностью закрытых в довоенный период.
       Все вышеназванные уральские архиереи приступили к своим обязанностям после заключения в сталинских лагерях, попав под амнистию, связанную с изменением религиозной политики государства. Каждый из них был высокообразованным человеком, накопившим огромный профессиональный и просто житейский опыт. Епископ Свердловский Варлаам (в миру Пикалов Константин Васильевич) до уральского назначения получил высшее духовное образование в Московской духовной академии, преподавал в Новгородской семинарии, являлся помощником инспектора Казанской духовной академии, наместником Яблочинского Свято-Онуфриевского монастыря, настоятелем Калязинского монастыря, викарием Тульской епархии, епископом Ефремовским, Каширским, Рыбинским, Новосильским, имел сан архиепископа, полученный в 1936 г. [18]. Не менее богат был послужной список и других руководителей православных епархий Урала. Епископ Молотовский Александр (в миру Толстопятов Александр Михайлович) служил архимандритом, настоятелем ряда пермских церквей, являлся епископом Алма-Атинским [19]; архиепископ Сарапульский Иоанн (в миру Братолюбов Иван Васильевич) имел степень кандидата богословия, работал в Казанской духовной академии.
       Интересно, что некоторые уральские отцы церкви имели высшее светское образование и ранее владели престижными мирскими профессиями. Так, епископ Молотовский Александр в молодости был офицером российского флота, епископ Чкаловский и Бузулукский Мануил имел высшее библиотечное образование, а возглавивший в конце войны Свердловскую епархию епископ Товия (в миру Остроумов Александр Ильич) в начале своего жизненного пути получил университетское образование и работал археологом [20].
       Таким образом, высокий уровень интеллекта, отличная профессиональная подготовка, недюжинные организаторские способности давали возможность руководителям православных епархий Урала умело использовать благоприятную для Церкви ситуацию, и находя компромисс с органами государственной власти, вести осторожную политику, направленную на реставрацию былого влияния духовенства на общество.
       Эта задача во многом упрощалась вследствие лояльного отношения населения к попыткам воссоздания православных приходов, проведения церковных служб и отправления других религиозных обрядов. Важно отметить, что за период с 1943 по 1945 гг. на Урале практически не осталось ни одного крупного района, откуда бы не поступило заявление с ходатайством от верующих по поводу открытия в том или ином населенном пункте православной церкви или молитвенного дома. Причем просители часто не удовлетворялись разрешенной властями процедурой, а своими активными действиями стремились ускорить положительное решение вопроса. Во многих деревнях и селах уральского региона распространялись письма антиатеистического содержания, где подчеркивалась необходимость отправления религиозных культов, имели место призывы к верующим оказывать энергичное давление на власти с целью быстрого открытия православных храмов. Часто подобные послания содержали требование к читателю, под угрозой божьей кары, размножать текст и способствовать его дальнейшему распространению среди ближайшего окружения. Это давало возможность без значительных материальных затрат и использования технических средств охватить такого рода агитацией значительную часть населения. Классическим примером подобного эпистолярного творчества является текст письма, имевшего хождение в годы Великой Отечественной войны по населенным пунктам Чкаловской области: "Опущено письмо в Сибири. Граждане пасли скот и увидели Бога в окружении ангелов, Бог говорил: молитесь мне, скоро приду судить живых, мертвых и неверующих. Молитесь хоть один раз в сутки. Получившие это письмо, сейчас же запишите девять таких писем и их передайте другим, за что получите на девятый день награду от Бога. Не бойтесь этого, письмо пройдет весь свет. За неисполнение этого последует на девятый день Божье наказание" [21]. Повсеместным явлением стали на Урале посещения церковными активистами домов граждан с просьбами принять участие в организации приходской общины, составлении ходатайства об открытии храма, ремонте помещения церкви и тому подобного. Бывали случаи, когда религиозные чувства, долгое время подавляемые господствующей в стране атеистической идеологией, адекватно реагируя на изменение ситуации, выплескивались в массовые шествия, коллективное отправление тех или иных церковных обрядов.
       Характерной чертой усиления религиозной активности населения стали групповые церемонии, связанные с "обновлением икон", крестные хода, общие моления у "святых источников". Обрядовые действия по "обновлению икон" неоднократно совершались в Троицком, Полтавском, Агаповском, Нязе-Петровском, Верхне-Уральском, Чесменском районах Челябинской области [22]. По свидетельствам уполномоченных по делам Русской Православной Церкви подобные ритуалы имели место в Чкаловской и других областях региона [23]. Крестные ходы с иконами и песнопениями по поводу различных церковных событий и праздников состоялись в Мостовском, Чашинском районах Курганской области, в Верхне-Тавдинском районе Свердловской области. В Гафурийском районе Башкирии постоянно организовывались массовые моления у источника "явленной иконы Табынской божьей Матери", в которых принимали участие не только местные жители, но и верующие, специально приезжавшие из других областей [24].
       Православная Церковь, естественно, стремилась максимально использовать этот "религиозный бум" в целях расширения своего влияния на население. Внимание священников и исполнительных церковных органов было сосредоточено в первую очередь на поддержании и развитии той атмосферы, которая сложилась в обществе. Священнослужители являлись инициаторами ходатайств к органам власти, содержащих просьбы об открытии культовых учреждений, о разрешении проводить церковные обряды и ритуалы. Они вели среди жителей региона антиатеистическую пропаганду: читали молитвы и проповеди, свершали религиозные требы на дому.
       Настоятели действующих храмов обращали особое внимание на их внешний вид, стремились обеспечить в них порядок, строгость и уют. Принимались меры, чтобы богослужения проводились с пышностью и торжеством. При этом серьезный акцент делался на эстетическое восприятие верующими происходящего в храме. Важное значение придавалось организации церковных хоров. Их регенты вели тщательный отбор солистов, устраивали систематические спевки. На содержание хора тратились большие по тем временам деньги. Так, хоровое обеспечение служб, проводившихся в Рождественской церкви Челябинска стоило 12-15 тыс. руб. в месяц [25]. Однако это не смущало уральское духовенство. Посещаемость православных церквей росла, а ежедневные службы, требы, совершаемые в храме, личные пожертвования прихожан приносили достаточно стабильные доходы. Во второй половине Великой Отечественной войны ни одна городская церковь, действующая на Урале, не испытывала серьезных экономических затруднений. Уже упомянутая Рождественская церковь в Челябинске при 1100 зарегистрированных прихожанах за период с 1943 по 1945 гг. имела денежный доход 1 млн 202 тыс. 937 руб. [26]. Православные храмы, действовавшие в четырех крупнейших городах Южного Урала: Челябинске, Магнитогорске, Златоусте и Троицке, при общем числе верующих в 4750 чел. располагали в годы войны суммой 4 млн 341 тыс. 963 руб. Конечно, количество прихожан и прибыль этих церквей были различны, но в целом каждая из них могла полностью обеспечивать себя церковной утварью, осуществлять ремонтно-реставрационные работы, содержать певчих, выплачивать жалованье священнослужителям, делать взносы в фонд обороны.

Количество прихожан и доходы 8 основных городских церквей Челябинской области за 1944-1945 гг. [27]

      Экономическое положение православных церквей, функционировавших в сельской местности Урала, было значительно хуже, что объяснялось малочисленностью и малообеспеченностью верующих, проживавших в деревнях и селах. Денежные доходы этих храмов были крайне скудны, что нередко приводило к созданию условий, не способствующих нормальной церковной жизни. Священнослужители, поставленные в крайне затруднительное материально-бытовое положение, обращались к руководству уральских епархий с просьбами перевода в приходы городов и рабочих поселков и часто добивались удовлетворения. Это порождало тенденцию текучести кадров и тормозило процесс возрождения религиозных традиций в уральской деревне. Нередки были случаи, когда и после официального разрешения властей храм не мог вступить в действие из-за отсутствия настоятеля. К примеру, в селе Великопетровском Полтавского района Челябинской области зарегистрированная административными органами церковь не могла возобновить службы по названной причине более полугода [28]. Даже в крупных селах церковные доходы от служб, треб и взносов прихожан не могли идти ни в какое сравнение с доходами городских православных храмов. В частности, доходы Вознесенской церкви с. Чудиново, имевшей 50 прихожан, за 1944-1945 гг. составили всего 25,9 тыс.руб.; Ивановской церкви с. Медведево (70 прихожан) - 54,6 тыс. руб.; Никольской церкви с. Юго-Кочево (60 прихожан) - 76,6 тыс. руб. [29].
       Стремление православного духовенства максимально использовать изменившуюся по отношению к религии государственную политику иногда приводило к превышению предоставленных им государством прав, что незамедлительно порождало негативную реакцию властей. Наиболее распространенным нарушением существующего законодательства было начало деятельности священнослужителей без соответствующей санкции местных органов управления. Так, епископ Молотовской епархии Александр (Толстопятов) в 1944 г. несколько раз своими распоряжениями направлял в приходы священников, но их деятельность пресекалась администрацией как незаконная несмотря на готовность храмов и желание паствы принять настоятеля. Епархиальному архиерею указывалось, что открытие церкви и начало служб возможно только после положительного решения Правительства и официальной регистрации культового учреждения, священнослужителя и приходской общины в соответствующих органах. По этой причине уполномоченный по делам Русской Православной Церкви по Молотовской области запретил церковную деятельность в селах Числа Нытвинского района, Спас-Барда Кишертского района и Ныроб Чердынского района [30].
       В Курганской области имели место факты, когда прибывшие в села священники предъявляли справки о своем назначении, подписанные высшими духовными лицами Московской Патриархии. В частности, в селах Косулино и Костылево настоятели Троицкой и Вознесенской церквей Николай Щербина и Иаков Костоломов показывали документы за подписью Святейшего Патриарха Сергия, а в селе Ключики служителем культа Николаем Задориным были предъявлены бумаги, заверенные митрополитом Киевским Николаем. Во всех случаях церковная деятельность этих духовных пастырей вызывала сопротивление властных структур и в конечном итоге ставилась вне закона [31].
       Постановление СНК СССР "О порядке открытия церквей" из-за сложности и громоздкости процедурного процесса вызывало стихийное недовольство во всех областях и автономных республиках уральского региона. Открытие церквей без государственной санкции, начало религиозной деятельности священников, не прошедших регистрацию в местной администрации, наблюдалось на Среднем и Южном Урале, в Оренбуржье, Башкирии и Удмуртии. Даже после оперативного вмешательства властей, направленного на пресечение подобных действий, требы и службы продолжали совершаться духовными лицами нелегально, в домах и на квартирах верующих.
       На Среднем Урале церковные обряды на дому отправлялись священниками в городах Ревде, Верхотурье, в рабочем поселке Нейво-Рудянка, селах Кургановском и Никольском [32]. В Оренбуржье "незаконные" ритуальные действия были отмечены в селах Сорочинск, Троицк, Саракташ и Красный холм [33], в Зауралье - в селах Иковском, Черемухово, Чаши, деревнях Широково и Шмаково. На Южном Урале нелегальные религиозные обряды достаточно часто свершались в населенных пунктах Троицкого, Агаповского, Верхнеуральского районов, в Магнитогорске и Златоусте. В Башкирии наиболее активно велась церковная пропаганда не взятыми на учет органами власти лицами духовного звания в селах Табынске и Красноусольском. Не подконтрольные властям вспышки религиозной активности имели место также в селах Бирского, Белебеевского, Белорецкого и Гафурийского районов [34].
       Особо подчеркнем, что зачастую нелегальные обряды и ритуалы, совершаемые на частных квартирах, противоречили не только административным установкам властей, но и кардинально расходились с каноническими положениями Патриаршей Церкви, официально признанной государством. Имелись случаи собраний старообрядцев, на которых различные старцы и старицы свершали религиозные обряды, не соответствующие церковным нормам Московской Патриархии. Так, в Курганской области старообрядческие моления проводились в селе Ключики Куртамышского района на дому у крестьянина Анания Копылова. Староверы имели влияние на население в Тихоновке, Каргаполье и в ряде других населенных пунктах Зауралья [35].
       На Урале в годы Великой Отечественной войны в городах и сельской местности наблюдалась также активизация деятельности обновленцев, григорианцев, непоминающих и других представителей раскола, стремившихся, как и все, использовать благоприятную обстановку для упрочения собственных позиций. Представители этих антипатриарших направлений, наряду с пропагандой своих религиозных учений, нередко склонялись к открытым призывам не признавать ставленников Московской Патриархии, саботировать мероприятия, направленные на урегулирование государственно-церковных отношений. К примеру, прибывший в январе 1944 г. в Чкалов из мест заключения обновленческий епископ Серафим (в миру Позднев Михаил Алексеевич) объявил себя епархиальным архиереем, разъезжал по городам и селам Чкаловской области, где вел с населением "разъяснительные беседы", в которых требовал не признавать "большевистского Патриарха" и просил верующих не поддаваться "хитрости религиозной реформы советской власти" [36].
       Подобные пропагандистские вояжи представителей церковного раскола не были единичными случаями и регистрировались компетентными органами практически во всех областях и автономных республиках уральского региона. Они, отнюдь, не носили безобидного характера, а сеяли зерна серьезного недоверия к проводимой с конца 1943 г. в стране новой религиозной политике, порой вызывая ее активное неприятие со стороны части верующих. Неверие в то, что советская власть повернулась лицом к Русской Православной Церкви, порождало различного рода разговоры, слухи и недомолвки. В той же Чкаловской области уполномоченный по делам Русской Православной Церкви в своих донесениях вышестоящему начальству регулярно фиксировал подобные казусы. Так, в отчете, датированном 1 июня 1944 г. дословно приводятся слова жителя Чкалова И.Тарасова: "Правительство ласково приняло духовных лиц и в то же время не открывает обещанные церкви". В этом же документе цитируются высказывания "активных церковников" Шевцова, Львова, Голышева, Баканова, сводящиеся к следующему: "Товарищ Сталин внимательно отнесся к верующим, а местные власти - Горсовет, Облисполком тормозят открытие церквей под различными предлогами, водя нас за нос." В рапорте уполномоченного отмечены и более категорические суждения, высказанные рядом духовных лиц, занимавшихся в агитационно-пропагандистских целях хождениями по деревням и селам: "У власти сидят большевики, они не верят в Бога, поговорят, поговорят, пообещают, а церкви все-таки не откроют. Это обман" [37].
       Подобные факты имели место в Курганской области. Так, в селе Суертском под влиянием бывшей попадьи Херувимовой группа верующих попыталась самовольно, без разрешения властей, открыть православную церковь. Когда же местная администрация воспрепятствовала этому, ссылаясь на постановление Правительства "О порядке открытия церквей", в селе возникли волнения, сопровождаемые слухами: "Церковь готова, а не открывают, опять обман, нельзя верить нынешней власти" [38]. Судя по отчетам уполномоченных по делам Русской Православной Церкви, такого рода беспорядки в 1944 г. происходили также в Свердловской, Молотовской, Челябинской областях, в Башкирской и Удмуртской автономных республиках.
       Иногда недовольство верующих, переходящее в активное давление на местные органы управления, имело временный успех. Так, в Молотовской области исполнительные комитеты Советов депутатов трудящихся Ворошиловского, Юго-Осокинского, Кунгурского, Кишертского районов давали разрешение на открытие церквей в том или ином населенном пункте. Но в конечном итоге, вмешивался уполномоченный по делам Русской Православной Церкви и ссылаясь на решение Правительства, доказывал незаконность действий местных администраций, добиваясь от Облисполкома отмены их постановлений [39]. В подавляющем же большинстве случаев местные органы власти старались или строго придерживаться буквы закона, отправляя ходатайство верующих через все бюрократические круги, или по инерции продолжали применять меры, не допускающие возрождения религиозных традиций на вверенных им территориях.
       На первом этапе войны несмотря на лояльность и патриотизм, проявленные Русской Православной Церковью, местные власти, не получив конкретных указаний из центра о смягчении политики по отношению к духовенству, продолжали закрывать культовые учреждения (только по Свердловской области во второй половине 1941 г. было закрыто 22 православных храма) [40]. Когда же, после встречи И.В.Сталина с высшим церковным руководством в конце 1943 г., все необходимые директивы были получены, местные чиновники, опасаясь скорой отмены указаний сверху, не стали проявлять особой поспешности при их открытии. Не отказывая верующим в реализации их законных прав, обозначенных в постановлениях Правительства, местные структуры власти стремились как можно дольше затянуть решение вопроса, тем более, что противоречивость пунктов правительственных документов предоставляла для этого самые широкие возможности.
       По постановлению СНК СССР "О порядке открытия церквей" ходатайство верующих принималось к рассмотрению местных органов власти, которые после тщательной проверки должны были сделать соответствующее заключение о возможности или невозможности возобновления деятельности культового учреждения. Сроки подготовительно-проверочной работы администрации документ не определял. Это давало административным органам управления хороший шанс при желании задерживать решение вопроса практически на неограниченный период времени. Задержка могла осуществляться как на уровне районных и городских Советов, так и в областных органах власти. Приняв дело к рассмотрению, местные органы имели также широкий спектр возможностей официально отказать просителям. Причины отказа могли быть разнообразными, но самым веским поводом считалось отсутствие подходящего для свершения религиозных ритуалов помещения. Церкви, занятые под культурно-просветительские учреждения (школы, библиотеки, клубы, кинотеатры), бытовые организации (магазины, прачечные), производственные цеха оборонного направления, воинские объекты, возвращать приходским общинам строго запрещалось. Не используемые государством бывшие церковные помещения, как правило, находились в аварийном состоянии, что тоже являлось веским аргументом для отказа. Отклонение ходатайства могло произойти из-за неправильного оформления необходимых документов. Уполномоченные по делам Русской Православной Церкви вынуждались вышестоящим руководством к выполнению нелепых требований по соблюдению секретности документации. Поэтому во всех регионах страны постановление Правительства "О порядке открытия церквей" доводилось до духовенства и верующих только на основе "устных разъяснений". По этой причине очень часто все необходимые для возобновления деятельности храма бумаги оформлялись не в соответствии с установленными правилами и, естественно, не принимались к рассмотрению [41].
       Кроме того, власти отказывали в просьбе, ссылаясь на недостаточное количество верующих или на наличие на вверенной им территории уже действующей церкви. Так, Свердловский облисполком не разрешил открыть церковь в селе Волчово Каменского района, мотивируя отказ тем, что "заявители не отражают настроения большинства населения района" [42]. Пытаясь найти различные поводы и предлоги для отклонения ходатайств верующих, местные власти просто стремились реализовать на практике негласную установку Москвы о положительном решении не более 20 % заявлений [43]. В итоге, не трудно представить, что из огромного количества заявлений, обрушившегося на власти с конца 1943 г., большинство отклонялось на месте и только незначительная часть направлялась на рассмотрение Совета по делам Русской Православной Церкви и окончательное утверждение Правительства, что, кстати, также не гарантировало их положительного решения.
       По Молотовской области из 249 заявлений от верующих с просьбой об открытии православного храма, поданных в период с 1944 по 1945 гг., 178 были отклонены на региональном уровне, а из 71 ходатайства, отправленного на утверждение в Москву, положительное решение было вынесено только по 32 прошениям [44]. Верующие поселка Чермоз и села Паль, преодолевая все бюрократические препоны, дважды добивались рассмотрения своего ходатайства в Совете по делам Русской Православной Церкви. Просьба жителей Чермоза, рассмотренная 22 мая 1944 г., не была удовлетворена, так как помещение часовни, где предполагалось открыть церковь, по заключению местной администрации, находилось в аварийном состоянии. Однако верующие своими силами отремонтировали здание и, проявив настойчивость, через год (28 апреля 1945 г.) сумели добиться положительного решения. Менее удачливы оказались прихожане церкви, расположенной в селе Паль. Пробившись через сопротивление местных властей, они, тем не менее, дважды получили отказ в центральных органах по причине занятости помещения храма складом организации "Заготзерно" [45].
       Большие трудности при разрешении проблем, связанных с открытием культовых учреждений, испытывали духовенство и верующие Свердловской области. За период с 1944 по 1945 гг. на Среднем Урале в административные органы было подано 116 заявлений, из них 108 получили отказ и лишь 8 направились в Совет по делам Русской Православной Церкви, который удовлетворил только 5 из них [46].
       Отметим, что в Свердловской области возобновление деятельности православных храмов имело место и до создания Совета по делам Русской Православной Церкви и института его уполномоченных на местах. Так, в 1942 г. был вновь открыт для посещений верующими храм Иоанна Предтечи в Свердловске. В 1943 г. начались службы в церквях Невьянска, сел Березовка, Черноисточник, Балакино, Сылва. Культовые учреждения, работавшие до выхода в свет постановления СНК СССР "О порядке открытия церквей" (от 28 ноября 1943 г.), автоматически регистрировались уполномоченными, и их прихожанам не нужно было подавать ходатайства и ждать разрешения властей на проведение религиозных ритуалов и обрядов. Таким образом, за годы Великой Отечественной войны в Свердловской области вновь начали действовать 11 храмов Русской Православной Церкви [47].
       В Челябинской области за период с 1944 по 1945 гг. верующие подали в местные органы власти 109 прошений об открытии церквей или молитвенных домов. Строгий подход государственных чиновников к решению этих вопросов подтверждается тем, что 85 просьб были отклонены. Однако заметим, что все 24 заявления, отправленные на рассмотрение центральных органов, были тщательно подготовлены и, в отличие от подобных петиций из Молотовской и Свердловской областей, не получили ни одного отказа [48]. На заседании Совета по делам Русской Православной Церкви была поставлена под сомнение лишь возможность открытия храма в г. Катав-Ивановске из-за тяжбы между прихожанами патриаршей ориентации и старообрядцами. В конечном итоге проблема была разрешена в пользу верующих, признавших главенство Московской Патриархии. После отказа, вынесенного 23 марта 1944 г., при повторном рассмотрении вопроса 22 мая 1944 г. было решено открыть православную церковь патриаршей ориентации [49]. Заявления из других населенных пунктов Южного Урала возражений не вызывали.
       В Чкаловской области за период 1944-1945 гг. в исполнительных органах власти было рассмотрено 85 заявлений духовенства и верующих с просьбами разрешить деятельность православных храмов. 54 ходатайства не получили поддержки местных чиновников, 23 - отклонили на уровне Правительства и Совета по делам Русской Православной Церкви и только 8 населенных пунктов Оренбуржья получили право возобновить работу культовых учреждений [50]. Доля направления местными органами власти прошений в вышестоящие инстанции была велика - 27,1%, однако обоснованность этих петиций в большинстве случаев не находила подтверждения в Москве.
       Правительство отклонило 74,2% всех заявлений, направленных в его адрес, причем в отношении верующих областного центра сделало это четыре раза из пяти. Было получено разрешение на возобновление деятельности только Никольского собора, тогда как ходатайства об открытии Дмитриевской церкви, храма в поселке Красная горка и двух молитвенных домов власти оставили без внимания. Неудачей закончились и попытки верующих г. Орска. Их заявление дважды рассматривалось в Совете по делам Русской Православной Церкви и в обоих случаях не имело положительного решения, так как помещение храма было передано областному отделу народного образования. Более благосклонной была фортуна к прихожанам Бузулука, которые, получив отказ, сумели все-таки со второй попытки добиться санкции на открытие в их городе культового учреждения [51].
       Со второй половины Великой Отечественной войны религиозная активность населения очень рельефно проявилась в Курганской области. Начиная с 1944 года до конца военных действий верующие Зауралья 107 раз обращались к местному начальству с просьбами разрешить деятельность православных церквей. Анализ рассмотрения властями ходатайства показывает, что руководители вновь созданной области чрезвычайно осторожно подходили к решению этой проблемы. На уровне Курганского облисполкома было отклонено 100 прошений и только 7 с положительными заключениями направились в Москву для окончательного решения своей участи [52]. Правительство не менее строго оценило возможности открытия православных культовых учреждений в Зауралье, приняв положительное решение только по одному заявлению. Нельзя не упомянуть о том, что в апреле 1942 г. в Куртамыше была открыта Петро-Павловская церковь. В феврале 1943 г. этот город, первоначально входивший в Челябинскую область, был включен в состав Курганской области. Таким образом, к концу Великой Отечественной войны на Курганщине официально действовало два православных храма [53].
       Наряду с уральскими областями, усиление религиозной инициативы наблюдалось и в автономных республиках региона. Заметим, что тяга населения к христианскому вероучению особенно ярко проявилась в 1944 г. За этот период времени жители Башкирии направили в адрес своего руководства 105 заявлений, в которых ходатайствовали об открытии православных церквей. Правительство республики удовлетворило лишь 15 прошений, направив все необходимые документы в центральные органы управления [54]. Совет народных комиссаров СССР, по заключению Совета по делам Русской Православной Церкви, счет возможным открыть на территории Башкирии только 7 православных культовых учреждения, наложив отрицательную резолюцию на 8 петиций.
       В Удмуртской автономной республике за 1944 г. правительство рассмотрело 45 заявлений верующих с просьбами об открытии православных церквей, 35 из которых по различным причинам не получили положительного решения [55]. Из 10 ходатайств, направленных в центральные органы, было удовлетворено только 2. Подчеркнем, что две церкви - в селе Перевозное и г. Воткинске возобновили религиозную деятельность соответственно в марте и мае 1943 г. и были автоматически зарегистрированы республиканским уполномоченным без повторной санкции властей [56]. Таким образом, в период с начала войны до конца 1944 г. в Удмуртии начали работу 4 православных храма.
       Если подвести некоторые итоги процесса открытия православных храмов в уральском регионе за период Великой Отечественной войны, то складывается достаточно противоречивая картина. Конечно, в целом эта тенденция носила позитивный характер и позволила увеличить количество церквей и молитвенных домов к концу 1945 г. по сравнению с июнем 1941 г. на 157%. С одной стороны, приведенная цифра может рассматриваться как яркая иллюстрация лояльности властей к религии и усиления влияния Русской Православной Церкви на население Урала. Однако, с другой стороны, подсчет процента поданных заявлений верующих с просьбами об открытии культовых учреждений и удовлетворения ходатайств органами власти позволяет сделать категоричный вывод о том, что государственные структуры управления с явной неохотой шли навстречу желаниям жителей региона и, на наш взгляд, старались под различными предлогами основательно притормозить ход событий. За период с 1944 по 1945 гг. верующими пяти областей и двух автономных республик Урала в адрес местных и центральных властей было направлено, по неполным данным, 816 заявлений с просьбами об открытии церквей, 737 из них, то есть 90,3% были отклонены, причем, 650 заявлений (79,7%) не получили положительной резолюции уже на областном или на республиканском уровне. Из 2448 православных храмов, закрытых большевиками на Урале в довоенный период, в годы войны возобновили свою деятельность только 88, что составило всего 3,6%. 2304 церкви (94,1%) по-прежнему несли на себе печать осквернения, были заняты под хозяйственные нужды или находились в заброшенном состоянии, подвергаясь сильнейшему разрушению. Отметим, что политика "сдерживания религиозных чувств" была характерна для органов власти всех административно-территориальных единиц уральского региона.
       Даже после разрешения Правительства и Совета по делам Русской Православной Церкви в некоторых населенных пунктах уральского региона городские и районные власти не торопились с открытием культовых учреждений. Так, в Чкалове администрация официально зарегистрировала Никольский собор, но помещение храма, в котором располагался государственный архив, не освободила. В результате верующие для проведения служб вынуждены были арендовать частный дом. Подобная картина наблюдалась в Коркино Челябинской области, где местное начальство, в нарушение распоряжений центральных органов управления, отказывались освободить помещение церкви, ссылаясь на трудные условия военного времени [57].
       Завершая анализ "новой религиозной политики" большевистского государства в годы Великой Отечественной войны, еще раз отметим, что тяжелые годы испытаний обозначили реальную возможность компромисса. Церковь и власть нашли приемлемые точки соприкосновения, продемонстрировав целый ряд практических шагов взаимовыгодного сотрудничества. Сталинскому режиму важно было нормализовать отношения с Церковью, чтобы обеспечить морально-политическое единство народа и не допустить использование Церкви в качестве "пятой колонны" в тылу, на что наши враги делали серьезную ставку. Стремление власти использовать религию в борьбе с захватчиками еще более усилилось после того, как Церковь сама сделала окончательный выбор, твердо и бесповоротно, как и сотни лет назад, подняв голос в защиту Родины и вместе с народом направив все свои усилия на победу над врагом. Проявив искренний патриотизм, Церковь стала играть заметную роль в процессе консолидации всех сил страны на отпор агрессору. Вполне естественно, что государство стремилось не только использовать религиозный потенциал общества в оборонно-мобилизационных целях, но и сдерживать церковную активность в четко определенных рамках дозволенного. Большевики, в этот переломный для истории страны момент нуждались в поддержке со стороны Церкви, но такой Церкви, которая проявляла бы минимум самостоятельности и максимум исполнительности по отношению к государственным директивам. В условиях войны режим хотел видеть в религии не гонимую оппозиционную силу, а лояльный к власти, мощный источник патриотической мобилизации масс, поставленный под тотальный контроль светских органов управления. Большевистское государство, пытаясь удержать свои позиции в обществе, используя для этого все методы физического, духовного, идеологического, социального насилия, тем не менее было способно в нужный момент проявить политическую гибкость. Оно могло поддержать любую, даже противоречащую собственной доктрине концепцию, при условии полного контроля над ее практической реализацией в жизнь и уверенности в том, что это будет способствовать укреплению его власти. Феномен потепления взаимоотношений Церкви и власти в годы Великой Отечественной войны как раз и являлся ярким подтверждением желания государственных структур использовать усилившуюся популярность Церкви в целях упрочения собственного положения.
       Либерализация государственной политики по отношению к религии обусловливалась, по всей вероятности, еще и тем, что сталинский режим стремился найти аргументацию, способную ослабить моральные страдания людей, вызванные потерей близких и материальными лишениями в военные годы. Церковь, с ее принципами человеколюбия и сострадания, как нельзя кстати, могла пригодиться государству и взять на себя большую долю реабилитационной работы с людьми, пострадавшими в горниле военных испытаний.
       Немаловажное значение, очевидно, имел и тот факт, что государство, стараясь прибегнуть к услугам Церкви ради достижения конкретных целей, считало необходимым установить всеобъемлющий контроль за мыслями, настроениями и действиями духовенства и верующих, что значительно легче было осуществить при легализации Церкви, чем при ее запрете. Важную роль в политике компромисса играл и международный аспект. Со второй половины Великой Отечественной войны, когда стало ясно, что Советский Союз нанесет Германии поражение, сталинское руководство начинает строить планы, предполагавшие установление советской гегемонии на международной арене. В этой политической стратегии особое место отводилось Русской Православной Церкви, имевшей паству во многих странах. Влияние русского православия, по мнению московских вождей, должно было облегчить утверждение советского диктата за пределами своих границ. Далеко идущие намерения Сталина и его команды предполагали превратить Московскую Патриархию в центр международного православия, своеобразный "православный Ватикан", путем объединения вокруг нее всех автокефальных, независимых друг от друга Православных Церквей.
       Таким образом, мы видим, что поворот государственных структур к либерализационной политике по отношению к Церкви являлся четко спланированным политическим маневром, целью которого было не уничтожение, как раньше, религиозных предрассудков, а полное подчинение церковного института интересам внутренней и внешней политике государства. Важно подчеркнуть, что и Церковь в годы войны пошла навстречу государственным экспериментам в области религии, стараясь извлечь максимальную выгоду из смены державных приоритетов. Пусть небольшие, но все-таки уступки со стороны государства давали Церкви надежду на сохранение своего института в обществе, а при благоприятном стечении обстоятельств и на возрождение всего того, что было утрачено. Политика государственного контроля за религией была для Церкви конечно терпимее, чем политика ее тотального искоренения.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 47. Л. 17; Русская Православная Церковь. Сборник церковных документов. М., 1943. С. 4; Kolarz W. Religion in the Soviet Union. London, 1961. P. 59.
[2] Журнал Московской Патриархии. 1944. № 11. С. 11; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 47. Л. 29.
[3] Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. М. 1991. С. 106-115.
[4] Цыпин В. История Русской Православной Церкви.М.,1994. С. 121, 122, 124.
[5] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 2.
[6] Там же. Д. 2. Л. 55.
[7] Там же. Д. 1. Л. 26, 27.
[8] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 47. Л. 50, 53; Цыпин В. История Русской Православной Церкви... С. 138-140; Fletcher W. A study in Survival ( The Churche in Russia 1927-1943 ). London, 1965. P. 98.
[9] Таблица 27 составлена автором по архивным и опубликованным материалам: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л 18, 37; Д. 4. Л. 1, 1 об, 2, 2 об, 3, 5, 6, 24, 28; Д. 32. Л. 4, 4 об. 5; Васильева О. Ю. Советское государство и деятельность Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны: Дис. …канд. ист. наук. М., 1990. С 42; Цыпин В. История Русской Православной Церкви... С. 108.
[10] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 24; Васильева О. Ю. Советское государство и деятельность Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны... С. 18.
[11] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 12.
[12] Там же. Д. 2. Л. 11; Д. 1. Л. 12; ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 41. Л. 4.
[13] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 29; ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 41. Л. 4.
[14] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 30-32.
[15] Там же. Д. 32. Л. 23, 24; ГАКО. Ф. Р-1800. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.
[16] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2, Д. 35. Л. 60.
[17] Там же. Д. 2. Л. 48, 48 об.
[18] Там же. Д. 4. Л. 5, 2, 2 об, 3, 22, 34, 36, 37.
[19] Нечаев Г. М. Пермская епархия в годы Великой Отечественной войны // Урал в Великой Отечественной войне. 1941-1945 гг. Екатеринбург, 1995. С. 109.
[20] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 2, 3, 36, 37.
[21] Там же. Оп. 1. Д. 13. Л. 28; ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 43. Л. 1, 2.
[22] Там же. Оп. 2. Д. 13. Л. 18, 18 об.
[23] ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 43. Л. 1, 2.
[24] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 13. Л. 67, 159, 119.
[25] ГАЧО. Ф. Р-274. Оп. 3. Д. 4479-а. Л. 61.
[26] Там же. Л. 37, 38.
[27] Таблица 28 составлена и подсчитана автором по архивным материалам: ГАЧО. Ф. Р-274. Оп. 3. Д. 4479-а. Л. 37, 38.
[28] Чумаченко Т. А. Новая религиозная политика советского правительства: положение в уральской деревне в 1940-е гг. // Летопись уральских деревень. Екатеринбург, 1995. С. 211.
[29] ГАЧО. Ф. Р-274. Оп. 3. Д. 4479-а. Л. 37-38.
[30] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 15. Л. 24.
[31] Там же. Д. 13. Л. 159.
[32] Там же. Л. 59, 74.
[33] ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 43. Л. 14.
[34] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 13. Л. 18, 18 об, 159; Д. 15. Л. 112, 113, 119.
[35] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 13. Л. 159.
[36] ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 43. Л. 14.
[37] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 13. Л. 31; ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 43. Л. 4, 5.
[38] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 13. Л. 160.
[39] Там же. Д. 15. Л. 25.
[40] ГАСО. Ф. Р-88. Оп. 2. Д. 14. Л. 27, 28.
[41] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 8. Л. 11.
[42] ГАСО. Ф. Р-88. Оп. 1. Д. 5309. Л. 29.
[43] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 25, 26.
[44]Подсчитано автором по архивным материалам: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 80 об, 81, 122, 129, 143, 149, 154, 158 об; Д. 15. Л. 24; Д. 25. Л. 72-90; ГАПО. Ф. Р-1205. Оп. 1. Д. 3. Л. 1-14.
[45] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 68; Д. 25. Л. 80; Д. 2. Л. 80, 80 об, 158 об.
[46] Подсчитано автором по архивным материалам: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 122; Д. 13. Л. 58, 67, 73; Д. 27. Л. 86-88; ГАСО. Ф. Р-88. Оп. 2. Д. 17. Л. 50, 51; Д. 19. Л. 263-265.
[47] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 13. Л. 83, 84; Д. 27. Л. 86-89.
[48] Подсчитано автором по архивным материалам: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2, Д. 13. Л. 18, 18 об, 22; ГАЧО. Ф. Р-274. Оп. 3. Д. 4479-а. Л. 39. Д. 28. Л. 103-121.
[49] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 28. Л. 104; Д. 2. Л. 59.
[50] Подсчитано автором по архивным материалам: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 105 об, 121 об, 136 об, 158 об; Д. 13. Л. 27, 28, 32, 34; Д. 28. Л. 137-142; ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. 43. Л. 13, 16.
[51] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 105 об. 121 об, 136 об. 158 об; Д. 28 Л. 137, 139; ГАОО. Ф. Р-617. Оп. 1. Д. Л. 2.
[52] Подсчитано автором по архивным материалам: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 136 об, 143 об, 154; Д. 13. Л. 158; Д. 25. Л. 14, 15; ГАКО. Ф. Р-1800. Оп. 1. Д. 1. Л. 2-10.
[53] ГАКО. Ф. Р-1800. Оп. 1. Д. 1. Л. 2, 4, 26; Д. 2. Л. 2-10.
[54] Подсчитано автором по архивным материалам: ГАРФ, Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 96, 96 об, 98 об, 122, 152 об, 153, 154 об; Д. 15. Л. 113, 115-117.
[55] Подсчитано автором по архивным материалам: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 2. Л. 95, 103 об, 104, 136 об, 150 об; Д. 15. Л. 130, 134.
[56] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 15. Л. 137, 137 об.
[57] ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 13. Л. 22, 31.

Добавлено: 11.01.2007, Изменено: 23.04.2007